Беседы за столом в ресторане La MAR: О музыке. М.П.Мусоргский.

Беседы за столом в #ресторане #LA_MAR: О музыке.
Модест Петрович Мусоргский. Из воспоминаний современников.

"...Самый необыкновенный из композиторов…
Самый непроницаемый… Неизвестность стала частью не только его жизни, но и его посмертной судьбы. Он сам не пустил современников на многие страницы своего бытия. Остались слухи — о письмах, которые уносит в могилу любимая женщина, остались посвящения, где подзаголовки напоминают иной раз записную книжку или пометку на полях, пряча от чужих взоров подробности, оставляя лишь трепетный намек".

С.Р.Федякин «Мусоргский»

*****
«Бессмертна слава Мусоргского. Его музыка звучит во всем мире. Люди разных стран, разных национальностей восхищаются его народными музыкальными драмами «Борисом Годуновым» и «Хованщиной», его «Сорочинской ярмаркой», его вокальными произведениями, говорят о них как о произведениях шекспировской силы и глубины. Благотворное влияние нашего великого композитора давно вышло за пределы России, оно во многом определяет наиболее передовые течения мирового музыкального искусства».

Д.Д.Шостокович

"...Дети — единственный народец, с которым ему было всегда хорошо. Одна из маленьких современниц, дочь певца Федора Комиссаржевского, припомнит, как они с визгом неслись в переднюю встречать любимого Мусорянина. И вот обе сестренки тянут его, большого, всклокоченного к роялю. И он тут же усаживается, одну пристраивает на коленки, другая садится сама — чуть ли не на его плечо. Они подсказывают своему большому доброму другу, что им запомнилось раньше, и он, тихо посмеиваясь, играет, напевает. Иногда — вдруг исполнит что-то совсем новое, и девчонки верещат от восторга.
Таким же его припомнит и Александра Николаевна Молас. В их семье он появлялся часто. Дети, заслышав знакомый голос, радостно кричат: «Мусорянин пришел, какое веселье!» После обеда их старший друг опускался в мягкое кресло, дремал. Ребятня старалась не шуметь, и к самому креслу относилась с почтением: «Мусорянина кресло». Потом он, приободренный, присаживался к роялю. И начинались сначала его фантазии. Затем он аккомпанировал, хозяйка пела. И до вечера душа его жила в уюте.
Мир взрослых был иной. Даже с друзьями становилось тяжко. Он всегда шел «супротив», будь то враги его творчества или товарищи. И лишь немногие из взрослых принимали его творчество без оговорок.
Самый русский из русских композиторов… В музыке его не просто трепетала народная душа. Он с равной отчетливостью ощущал и мужика, и боярина, и стрельца, и подьячего, и юродивого, и раскольницу, и царя, и сиротку. Чувствовал душу России и в XIX веке (его романсы и песни), и в XVII («Хованщина»), и в XVI («Борис Годунов»).

С.Р.Федякин «Мусоргский»

****
"...Мусоргский обладал разносторонними и вполне несомненными талантами — певца, актера, чтеца, пианиста с виртуозными данными, пианиста-аккомпаниатора. Эта разносторонность последовательно и органически влекла его в композиторском творчестве к созданию вокальных сцен, которые уже никак нельзя было, в большинстве случаев, назвать «романсами», и к музыкальному театру, во всей его психологической сложности.
«Музыкальная память Мусоргского, — читаем в одном ме- муаре, — была невероятная. Однажды Мусоргский разбирал и пел у О. А. Петрова «Зигфрида» Вагнера в день получения нот в Петербурге, и когда его попросили повторить сцену Вотана, то он сыграл ее всю от начала на память»[21]. Такая способность отличает многих первоклассных пианистов, а в отношении Мусоргского ценны также имеющиеся замечания, что он всегда умел передать и характер индивидуальности трактуемого автора, — явление далеко не частое у пианиста—крупного, самостоятельного композитора".

В.Яковлев «Мусоргский как исполнитель».

*****
«Будучи всю жизнь искренним обожателем истинных великанов музыки: Бетховена, Шумана, Берлиоза, Листа, Глинки и Даргомыжского, Мусоргский, несмотря на всю мягкость и терпимость свою, искренно не мог выносить всего половинчатого, посредственного, рутинного и бездарного»
Свою краткую автобиографию (на русском языке) Мусоргский кончает следующими словами: «Ни по характеру своих композиций, ни по своим музыкальным воззрениям, Мусоргский не принадлежит ни к одному из существующих музыкальных кружков. Формула его художественного profession de foi: „Искусство есть средство для беседы с людьми, а не цель“. Этим руководящим принципом определяется вся его творческая деятельность».

В.В.Стасов «Модест Петрович Мусоргский»

*****
«…Почти всю лучшую пору жизни своей он принужден был провести на службе, за чиновничьим столом, в беседе с казенными бумагами и с толстыми грудами дел, но это не помешало ему создать много глубоко прекрасных и среди них несколько истинно великих художественных произведений. Он успел высказать все главное содержание своей натуры, он успел выразить все главные стороны своего таланта, а талант его был самобытен, национален, оригинален, свеж и могуч. Поэтому-то все лучшие его музыкальные создания навсегда останутся одним из величайших вкладов в достояние нашей музыки».

В.В.Стасов «Памяти Мусоргского»

*****

"Невероятно, как этот превосходно воспитанный гвардейский офицер, с прекрасными светскими манерами, остроумный собеседник в дамском обществе, неисчерпаемый каламбурист ... вскоре оказывался в каких-то дешевых трактирах, теряя там свой жизнерадостный облик, уподобляясь завсегдатаям типа " бывших людей" , где этот детски веселый бутуз с красным носиком картошкой был уже неузнаваем. Неужели это он? Одетый, бывало, с иголочки, шаркун, безукоризненный человек общества, раздушенный, изысканный, брезгливый..."

- так описывал Репин несчастливую долю великого композитора. Портрет был выполнен за четыре дня - 2-5 марта 1881 года в Петербурге, в больничной палате Николаевского военного госпиталя. Репин писал близкого ему человека, уже зная, что Мусоргский болен неизлечимо и его кончина близка — Мусоргский умер 16 марта того же года. В творчестве Репина это уникальный случай, когда художник создал портрет человека, находящегося " перед лицом вечности" , наедине с самим собой, не позирующего и не являющего миру свое " сословное амплуа" .

КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ:
Модест Петрович Мусоргский родился 9 (21) марта 1839 года в селе Карево Псковской губернии. С 1849 года обучался в Петропавловской школе, а затем в Школе гвардейских подпрапорщиков (Петербург), попутно продолжая начатые еще в раннем детстве занятия на фортепиано. По окончании школы (1856) Мусоргский сблизился с Даргомыжским, а год спустя — с Балакиревым, Стасовым и Кюи. Так образовалось ядро «Могучей кучки», к которому впоследствии примкнули Бородин и Римский-Корсаков.
В наиболее крупной работе раннего периода — незавершенной опере «Саламбо» (по роману Флобера, 1866) — проявилась тяга композитора к историческим сюжетам, связанным с народными движениями. Одновременно в камерно-вокальном жанре возникла серия «народных картинок» (определение автора), в которых зазвучала тема протеста против бесправия и нищеты крестьянства («Калистрат», «Колыбельная Еремушки» и др.), ряд сатирических произведений («Семинарист», «Классик», «Раек»), цикл «Детская». Композитор создал также симфоническую картину «Иванова ночь на Лысой горе» на сюжет народных преданий (1867) и бытовую оперу «Женитьба» (по Гоголю, 1868; осталась незавершенной).
Вершиной данного периода явилась музыкальная драма «Борис Годунов» (1868—1872).
После постановки «Бориса» (1874) в центре внимания композитора — опера«Хованщина» и «Сорочинская ярмарка» (по Гоголю), над которыми композитор работал до конца жизни. В 1870-х годах были созданы также баллада «Забытый» на сюжет одноименной картины В. Верещагина, цикл «Песни и пляски смерти» на слова А. Голенищева-Кутузова и фортепианный цикл «Картинки с выставки» (1874), созданные под впечатлением посмертной выставки архитектора и художника Гаргмана
Мусоргский скончался в нищете, после тяжелой болезни 16 (28) марта 1881 года в Петербурге.

Друзья, мы ждем Вас за нашим столом в #ресторане #Ла_МАР!

 — в La MAR.

Беседы за столом о музыке. Ф.И. Шаляпин.

Беседы за столом в #ресторане #LA_MAR: О музыке.

Из воспоминаний о великом русском певце Федоре Ивановиче Шаляпине.

«Его попросили спеть — он не стал отказываться, как обыкновенно делают большинство певцов, а тотчас же с видимым удовольствием согласился. Аккомпанировал отличный музыкант. Шаляпин пел без конца; пропел почти весь свой тогдашний любимый репертуар романсов: «Три пути», «Как король шел на войну», «Пророк», знаменитую «Блоху» и прочее. С каждым романсом он только еще больше распевался, воодушевлялся: слушать этот серебристо-бархатный, от природы поставленный, мощный, гибкий, свободно льющийся голос было для всех истинным наслаждением.

О голосе и пении Шаляпина написана целая литература, да и вряд ли найдется интеллигентный человек, который бы сам не слышал Шаляпина хотя бы в граммофоне. Голос его — высокий бас баритонного диапазона — обладал наибольшею силой, красотой и свободой как раз на самых верхних нотах; там, где обыкновенно басы «давятся» или дают уже меньше звука, чем на средних нотах, Шаляпин царил и плавал, как орел на простертых крыльях, открывая целое море нарастающих, мощных и полных звуков, стихая, как ему угодно.

О таком именно голосе, вероятно, мечтали все старые и новые композиторы, когда создавали героические партии для баса, да и весь Шаляпин с его голосом, мощной фигурой и большим лицом, очень удобным для всякого грима, с тонкой музыкальностью и необыкновенным чувством меры, такта и ритма, как бы нарочно был создан для оперной сцены. Голос, удивительно гибкий, бархатного тембра, мягкий и вкрадчивый, там, где надо являвшийся олицетворением мужества и силы, не поражал силой, не бил по ушам, но, незаметно разливаясь теплой и мягкой, ласкающей волной, поглощал в себя все звуки аккомпанемента.

Впечатление мощности Шаляпин создавал мастерским расходованием звука и дыхания, ему одному свойственными изменениями тембра голоса, а также и выражением лица, которое у него «жило» во время пения; получалось очарование, внушение, полное подчинение психики слушателей воле певца.
— А скажи, пожалуйста, — спросил его один из приятелей, — чем, собственно, ты тогда в Милане «ужег» итальянцев: голосом или игрой?
Выступление Шаляпина в Милане, в театре Ля-Скала, в опере «Мефистофель» Бойто, когда он отказался платить всесильной итальянской «клаке» за ее продажные аплодисменты, сделало шум во всем мире: русский артист так поразил итальянцев, что даже «клакеры», позабыв о своем решении «провалить» Шаляпина, аплодировали.

«Ужег» я их, — с расстановкой и совершенно серьезно объявил Шаляпин, — игрой. Голосом итальянцев не удивишь, голоса они слыхали, а вот игрой-то я их, значит, и ужег!»

С.Г.Скиталец «Повести и рассказы. Воспоминания».

**********
«Мне случилось быть в Нижнем во время ярмарки, когда там гастролировал Шаляпин, и я пошел в театр посмотреть и послушать его в «Борисе».
С первого же его выхода, при первых звуках знакомого голоса, при одном взгляде на этот созданный им трагический образ «преступного царя» я понял, что Шаляпин — великий трагик. Самый грим Бориса — лицо человека с душой, измученной пламенною, адскою мукой, — поражал. В антракте я пошел к артисту в уборную — рассмотреть поближе этот грим. Меня встретил Шаляпин — Борис — с обычными, свойственными ему добродушными шутками, но я не мог разговаривать с ним свободно: на меня смотрело исстрадавшееся лицо «несчастного царя». Шаляпин гримировался сам, и с таким искусством, что даже на близком расстоянии, лицом к лицу нельзя было поверить, что это только грим, что борода наклеена, а морщины нарисованы. Это было настоящее, живое, страшное лицо «обреченного» человека.
Спектакль продолжался. Публика забыла самое себя, забыла, что она в театре, что перед нею подмостки, что на подмостках Шаляпин: не было Шаляпина, — была только совершавшаяся, леденящая душу трагедия.
Публика, беззвучная, с затаенным дыханием, была как бы в состоянии гипноза, и очень немногие заметили какой-то странный диссонанс в заключительной сцене смерти Бориса, когда за кулисами, в тон певцу, отзывается хор. Казалось, что хор фальшивит, понижая тон, но все настолько были поглощены переживаниями артиста, что никто на это не обратил внимания. До хора ли тут: на сцене умирал безумный «царь Борис»!
По окончании спектакля я снова зашел в уборную Шаляпина и неожиданно наткнулся на печальную и тяжелую сцену: Шаляпин плакал.
Он был все еще в «царском» облачении, но уже без грима, без парика, с сорванной бородой. Уронив голову и руки на запачканный красками гримировальный стол — плакал.
А у порога уборной печально стоял хромой антрепренер Айхенвальд, держа в руках большую пачку бумажных денег — тысячу рублей вечерового гонорара Шаляпину, — и извинялся:
— Простите, Федор Иванович!.. Что же делать? Лучших хористов невозможно было найти в провинции…
Шаляпин вытирал гримировальным полотенцем мокрое от слез лицо и голосом, осекшимся, дрожащим, повторял, волнуясь:
— Нет! Я больше не буду петь! Не буду!
— Но ведь, Федор Иванович, еще три спектакля осталось!
— Не буду!.. С таким хором не могу!.. Это ужасно: на полтона!.. Зарезали!.. Я сам был хористом, но никогда так не относился к делу… Не могу петь!.. Снимите спектакли!..
Никогда ни до, ни после этого я не видел Шаляпина плачущим и никогда не видел, чтобы антрепренеры просили у артистов извинения.
Шаляпин настоял на своем и, действительно, так и не выступил в дальнейших трех спектаклях, которые уже были анонсом обещаны публике.
Публика роптала на него: говорили, что знаменитый певец «закапризничал» из-за каких-то пустяков.
— Говорят, хор, что ли, на полтона сфальшивил, так из-за этого!..
— Только-то? Ну-ну! Зазнался Шаляпин: ну, хоть бы на целый тон!.. Капризный какой!..
— Да хоть бы на два тона, хоть бы совсем не было ни хора, ни дирижера: велика важность! Нам бы только «его» послушать!..
Так рассуждала «большая» публика.
— Неужто и за деньгами не погнался?
Действительно, капризный артист так и не погнался за ними, ибо «не мог» слышать, как хор фальшивит всего-то на полтона. Не видал я и артистов, которые страдали бы так от «маленького» диссонанса, как на моих глазах страдал Шаляпин. Публика не понимала его страданий, не знаю, понимали ли хористы, и, несомненно, понимал их извинявшийся антрепренер.
На другой день, в сумерках, я зашел к певцу в гостиницу.
Он сидел один в маленьком, неприглядном номере (лучшего не нашлось за переполнением гостиницы ярмарочной публикой) и, кажется, все еще грустил. В руках у него была партитура — «Майская ночь», которую он, по-видимому, от нечего делать просматривал: пианино в комнате не было.
— Вот, — сказал он мне, — вещь, которую я очень люблю. Замечательное остроумие музыки!.. Эту оперу редко ставят потому, что здесь для всех партий нужно, чтобы певцы были хорошими актерами. А жаль!.. Вот, например!
И он потихоньку, почти шепотом, начал напевать мне «Майскую ночь», выбирая наиболее остроумные места из партии Головы, Винокура и Каленика. Напевая, он, конечно, тотчас же «перевоплощался» во всех этих действующих лиц, сразу же увлекся, развеселился и так рассмешил меня, что я во все время его пения хохотал от души. Да и нельзя было не смеяться: таким неподражаемым «Головой» и «Винокуром» был он передо мной, напевая вполголоса без грима и без аккомпанемента, только мимикой и интонациями воссоздавая высокоюмористические образы.
Не знаю, пел ли когда-нибудь Шаляпин с такой охотой для единственного слушателя без хора, без дирижера и оркестра, но только оказалось, что его слушал не я один, а еще кто-то за стеной, из соседнего номера.
В самый разгар этого домашнего представления, в тонкую перегородку кто-то сильно застучал кулаками и густой женский голос, в котором слышалось ничем не сдерживаемое бешенство, заорал:
— Послушайте, вы! Когда вы перестанете безобразничать? Нужно же дать покой людям! Слушала, слушала, нету никакого моего терпения! Перестаньте ералашить!
Тон соседки Шаляпина был так груб и возмутителен, что я, в свою очередь, хотел ей наговорить дерзостей через стену и сказать, что это поет Шаляпин, думая, что ее «тон» изменится к лучшему. Федор Иванович остановил меня, извинился перед дамой и закрыл партитуру.
— Бог с ней! — сказал он добродушно, махнув рукой в сторону сердитой соседки.
Эти маленькие эпизоды, вероятно, потому вспоминаются мне, что освещают истинный образ Шаляпина-артиста и то отношение «в жизни», какое обнаруживает мещанская публика даже к лучшим служителям искусства».

С.Г.Скиталец «Повести и рассказы. Воспоминания».

ВИКИПЕДИЯ: Фёдор Ива́нович Шаля́пин (1 [13] февраля 1873, Казань — 12 апреля 1938, Париж) — русский оперный и камерный певец (высокий бас), в разное время солист Большого и Мариинского театров, а также театра Метрополитен Опера, первый народный артист Республики (1918—1927, звание возвращено в 1991), в 1918—1921 годах — художественный руководитель Мариинского театра. Имеет репутацию артиста, соединившего в своём творчестве «прирожденную музыкальность, яркие вокальные данные, необыкновенное актерское мастерство». Занимался также живописью, графикой и скульптурой. Оказал большое влияние на мировое оперное искусство.

Мы всегда ждем Вас за нашим столом в #ресторане #Ла_МАР!

 — в Tenerife, Playa De Las Americas.

Беседы за столом: О музыке.

Беседы за столом в ‪#‎ресторане‬ ‪#‎LA_MAR‬: О музыке.

Из воспоминаний о великом русском композиторе Петре Ильиче Чайковском.

"Когда Петр Ильич приезжал к нам во время цветения своих любимых ландышей, мы очень хорошо проводили время. Тогда, после завтрака, подавалась к крыльцу линейка, мы все в нее садились и отправлялись в лес. Прогулка была прелестная: через село и рощу ехали полями, вдыхая медовый аромат кашицы и других полевых цветов; сворачивали в лес и там выходили из экипажа и собирали громадные букеты серебристых ландышей, которые покрывали всю землю душистым ковром. Мы ложились на свежую траву, на привезенные с собою большие пледы, вынималась из экипажа корзина, которая сюрпризом была наполнена пирожками, закусками, фруктами, разными вкусными вещами и бутылкой с великолепным украинским квасом, до которого Петр Ильич был большой охотник. Потом еще гуляли, пели хором русские и украинские песни и возвращались домой в пять часов. Отец был страшно пунктуален в своих привычках и не допускал, чтобы кто-нибудь опаздывал к обеду.

Петр Ильич очень любил кукурузу, спаржу, всякую зелень, которой у нас было в изобилии, и фрукты. Он ходил каждый день в оранжерею смотреть, как зреют ананасы, абрикосы и персики (его любимые плоды). Когда были какие-нибудь спелые фрукты, ему садовник сейчас же подносил их, хотя он и отказывался их принять, говоря, что надо подать новинку к столу, но я (всегда сопровождавшая его на огород и в оранжерею) заставляла соглашаться и сама уносила корзинку к нему во флигель.
Также совершали мы нашествие на фруктовый сад, собирая горы клубники, вишен (на вареники, как я уверяла), малины, смородины, крыжовника и пр.
Я очень любила заходить к Петру Ильичу во флигель: у него было просто, но очень уютно: на письменном столе груда исписанной и еще чистой нотной бумаги — наброски его сочинений, альбомы с фотографиями. <...>
Приближался день его именин, который справлялся у нас всегда с большой торжественностью. Хотя Петр Ильич ненавидел всякую помпу и празднества, ему приходилось в этот день покориться общему желанию и позволить себя отпраздновать.
Уже накануне воспитанники моего отца украшали гирляндами из зелени и полевых цветов фасад флигеля и готовили фейерверк, развешивали повсюду цветные лампочки, а над входом сооружали красивый вензель из букв: П. Ч. Все комнаты убирались цветами: мне разрешалось рвать самые красивые цветы из клумб и оранжерей и расставлять их по своему вкусу в вазах, принесенных из комнат моей матери. Утром, к семи часам, повар приносил на блюде громадный сдобный крендель с инициалами именинника и блюдо коржиков и булок. Когда Петр Ильич возвращался с купанья, у него был уже накрыт стол на балконе для праздничного кофе. Мы все являлись с поздравлениями. Затем он всех приглашал к кофе, и все с аппетитом пили ароматичный напиток с густыми, жирными сливками и ели вкусный крендель. Посидев у именинника, расходились до завтрака, который был в этот день тоже праздничный.
Петр Ильич не уходил в поле, а сидел со всеми на балконе, играл на бильярде (он любил этот спорт) с молодежью. А к обеду приезжали гости из города. Мои два дяди, страстные охотники, чуть свет отправлялись на добычу и приносили всякую молодую дичь. Обед состоял, конечно, из любимых блюд Петра Ильича и проходил шумно и весело. Пили шампанское за его здоровье, пели ему «многая лета».
Когда наступал вечер и на небе появлялись первые звезды, зажигалась иллюминация, среди зелени горели разноцветные лампочки и красовался большой вензель именинника. Затем пускали на реке фейерверк: красиво падали снопы огней, ракеты, горели вензеля и букеты. А во флигеле тоже царило веселье. Петр Ильич приказывал угостить всех служащих и работников: его все обожали, и в день его именин не было человека, который не пришел бы его поздравить.
Да, обаятельный он был, наш родной, дорогой Петр Ильич! Он всех вдохновлял, утешал, мирил ссорящихся, давал мудрые советы, оказывал всякую помощь всем, денежную и нравственную, был добрым гением окружающих".

Н.Н.Кондратьева «Воспоминания о П.И.Чайковском»

**********

"Прожив на свете достаточное количество лет, я могу смело сказать, что в течение жизни мне нередко приходилось сталкиваться со многими людьми, занимавшими, благодаря своей талантливости или способностям, выдающееся место в обществе, но я не встречал среди них человека, который производил бы на меня такое чарующее впечатление, как покойный П. И. Чайковский.
Высокоталантливый, умный, он, даже в зените своей славы, всегда сохранял в себе чистую душу. Прекрасно образованный (не только по своей специальности, но и в общем смысле), он всегда был поразительно скромен, всегда с крайнею строгостью относился к себе и своим поступкам. <...>
По моему мнению, у Петра Ильича был (кажется, единственный) недостаток, заключавшийся в том, что он был обидчив до болезненности. Зная эту особенность его, при всякого рода деловых разговорах с ним приходилось самым внимательным образом взвешивать каждое сказанное слово. Застенчивость, переходившая весьма часто в боязнь быть навязчивым или неделикатным, доводила его обыкновенно до того, что в разговорах, затрагивавших его интересы, он редко высказывал свои желания или свои просьбы и в большинстве случаев ограничивался лишь самыми туманными намеками, предоставляя разговаривающему делать из этих намеков своеобразные выводы. В письмах же своих Петр Ильич старался выражать свои желания возможно яснее.
Ко всем указанным мною качествам следует прибавить <...> Петр Ильич был бесконечно добр и снисходителен к людям. Вот почему в течение нашего десятилетнего знакомства я никогда не слыхал от него какого-либо неблагоприятного отзыва даже о тех людях, которые заведомо делали ему неприятности".

П. М.Пчельников. "Воспоминания о П. И. Чайковском".

**********

"Оптимиста чистейшей воды трудно себе представить в жизни.
Самая светлая жизнерадостность, любовь к существованию и ко всему существующему, вера в торжество добра, в людей, способность умиляться красотой каждой былинки сопровождали его с первых шагов сознательного бытия до последнего дня перед смертельной болезнью.

Петр Ильич почти не употреблял выражения «люблю», а «обожаю»: и блинчики с вареньем, и собак, и цветы, и Моцарта, и Льва Толстого. Этот непрестанный хвалебный гимн жизни, эта способность восторженно относиться ко всему снизу доверху, что попадалось на его пути, в особенности же к людям, делали его таким обаятельным для окружающих.
В его обществе каждый чувствовал себя приподнятым на пьедестал, который представляло ему пылкое воображение Петра Ильича.
Весь впечатление данной минуты, всегда руководимый более чувством, чем разумом, он не мог не быть изменчивым, и разочарование безжалостно следовало за очарованием.
Отсюда постоянное оплакивание того, «что было», не только потому, что оно «прошло», но и потому, что оно было уже «не то», чем оказалось тогда.
Этим объясняется и минор настроения в творениях Петра Ильича, и то, что вступая, так сказать, в долину старости, он мог, под влиянием всего того, что он любил, на что надеялся, что считал неувядаемо прекрасным, что вместе с сединою его волос наступало перед ним захиревшим и тленным,— написать такую гениальную вещь, такое глубоко прочувствованное произведение, как его Шестая симфония!"

В. Б.Бертенсон. "Листки из воспоминаний".

**********

ВИКИПЕДИЯ: Пётр Ильи́ч Чайко́вский (25 апреля [7 мая] 1840, Воткинск, Вятская губерния, Российская империя — 25 октября [6 ноября] 1893, Санкт-Петербург) — русский композитор,дирижёр, педагог, музыкально-общественный деятель, музыкальный журналист.
Считается одним из величайших композиторов в истории музыки[1]. Автор более 80 произведений, в том числе десяти опер и трёх балетов. Его концерты и другие произведения для фортепиано, семь симфоний (шесть пронумерованных и симфония «Манфред»), четыре сюиты, программная симфоническая музыка, балеты «Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Щелкунчик», более 100 романсов представляют чрезвычайно ценный вклад в мировую музыкальную культуру.

La MAR - мы всегда ждем Вас за нашим столом!